2026.2

Статья посвящена анализу представлений британской колониальной администрации о системе безопасности на северо-восточных рубежах Индии в годы Второй мировой войны. В ней рассматриваются стратегические проекты, разработанные британскими чиновниками в начале 1940-х годов в условиях японского наступления в Бирме и переосмысления будущего устройства региона. Особое внимание уделяется концепции «двух колец буферов», предложенной министром иностранных дел правительства Индии Олафом Кэроу, согласно которой оборона Индии на Северо-Востоке должна была строиться на сочетании внешнего пояса буферных государств (прежде всего Тибета и Бирмы) и внутреннего оборонительного пояса из племенных районов Северо-восточного фронтира Индии. Показано, что в британском стратегическом планировании этого периода Северо-Восток приобретал всё большее значение в контексте возможных угроз безопасности Индии извне, главной из которых виделась китайская угроза. Вместе с тем политические процессы середины 1940-х годов и подготовка к предоставлению независимости Индии не позволили реализовать проекты реорганизации северо-восточного пограничья, многие из которых так и остались на уровне стратегических планов.

В документах лютеранских миссионеров, работавших с начала XVIII в. на территории Тамилнаду (город Транкебар, в 250 км от Мадраса), сохранилось множество сведений о жизни региона. В рассказах о тамильском обществе наряду с брахманами часто присутствуют некие пандары, или пантары. В исследовательской литературе их статус определяется по-разному: то их называют жрецами для низших каст, то неарийскими жрецами, говорят об их противостоянии с брахманами. Анализ материалов источников дает возможность систематизировать имеющиеся сведения. Очевидно, что пандары — люди, связанные с культом. Они не тождественны брахманам и не включаются в их число, но в то же время никогда им не противопоставляются. В некоторых ситуациях брахманы и пандары могут заменять друг друга. Тексты показывают: пандары в большей степени связаны с неарийскими культами. Их статус требует меньшего, чем у брахманов, количества ограничений и позволяет им совершать обряды, недопустимые для брахманов. Пандары одновременно могут быть паломниками и нищенствующими аскетами. Они могут иметь «независимый статус», а могут быть храмовыми служащими; могут выступать поодиночке, а могут состоять в разных сообществах. Скорее всего, слово «пандар» — собирательный термин. В отличие от статуса брахманов, статус пандара не наследуется. Вероятно, термин «пандар» не является кастовым наименованием. Анализ социальной структуры Тамилнаду и материала источников позволяет видеть в пандарах служителей культа с максимально широкой аудиторией.

На материалах выпусков газеты «Правда Востока» за 1935– 1936 гг. выявляются основные формы пассивного сопротивления со стороны крестьянства: массовые прогулы, нарушения режима водопользования, прежде всего кража колхозной воды, и противодействие техническим нововведениям, в частности механизации. В материалах периодической печати не обнаруживается сколько-нибудь определенной грани между осознанным, хотя и пассивным сопротивлением, с одной стороны, и обычной недисциплинированностью, не предполагающей целенаправленного выступления против советской власти, — с другой. Автор объясняет это фундаментальными особенностями общественного строя СССР: отрицая традиционные, принудительные формы господства как главный источник легитимности, советская власть стремилась основывать свою легитимность на постановке и решении как можно более масштабных созидательных задач. Поэтому серьезным проступком рассматривались не только деяния, содержащие злой умысел, но и недостаточный энтузиазм в осуществлении хозяйственных преобразований, прежде всего механизации: стремясь сначала разрешить проблему, советская печать и другие органы власти меняли подход, переходя к значительным санкциям — выговорам, снятию с постов и др., если явления, рассматривавшиеся как недостатки, приобретали устойчивый характер. Кроме того, в статье обосновывается источниковедческая релевантность газеты «Правда Востока», хотя в новейшей историографии она остается недостаточно изученной. Советская периодическая печать 1930-х гг. не являлась простым транслятором государственной точки зрения, но выполняла активную роль общественного контролера, вскрывала неприглядные стороны советской действительности во всем их многообразии, поскольку рассматривала данные проблемы как временные и разрешимые.

В статье последовательно рассматривается история развития административно-территориального деления Японии от периода его формирования в VII–VIII вв. до современности. Выделены наиболее важные этапы и сформулированы их основные характеристики. Особое внимание уделяется эволюции соотношения территориального и административного деления, преемственности терминологии и изменению функций административных единиц от системы Рицурё: до современной префектуральной и муниципальной организации. В заключительной части представлены планы японского кабинета министров по формированию «системы региональных округов».

Ключевым видом сухопутного транспорта во Второй мировой войне были железные дороги, в том числе в афро-азиатском мире — от фронтов Северной Африки в 1940–1943 гг. до театра военных действий в Маньчжурии в 1945 г. Эксплуатация уже построенных к тому времени железнодорожных систем вносила весомый вклад в успехи противоборствующих держав, а дальнейшее развитие этих систем позволяло рассматривать их как мощные геополитические лучи — векторы военного и политического воздействия на пространство. Опыт рельсовых коммуникаций в логистике Второй мировой войны преподал несколько уроков, которые позднее были учтены в ряде потенциальных и реальных вооруженных конфликтов в Азии и Африке. Во-первых, больше шансов на победу имеет та держава, которая располагает более развитой железнодорожной сетью как транспортной инфраструктурой двойного назначения. Во-вторых, война акцентировала необходимость целенаправленно нарушать работу железных дорог противника. В-третьих, при недостаточном развитии железных дорог совершенствование океанских коммуникаций («морской силы» по А. Мэхэну) позволяет значительно снизить их эффективность в собственной, сухопутной стихии, а конкретнее — в евразийской прибрежной дуге (Римленде по Н. Спикмэну). Британские и американские стратеги усвоили этот урок в контексте начавшейся вскоре Холодной войны. В-четвертых, опыт железных дорог Азии и Африки времен Второй мировой войны бесценен при просчитывании рисков будущих конфликтов. Так, использование Тайско-Бирманской магистрали как инструмента морской державы против сухопутной позволяет трактовать проложенную в начале XXI в. железную дорогу Баку — Тбилиси — Карс как геополитический луч, усиливающий транспортный обход России и обладающий антироссийским потенциалом.

В статье рассматриваются структура и семантика санскритской терминологии Джйотиша-веданги — одной из шести Веданг, предназначенных для понимания и сохранения Вед. Джйотиша-веданга (Jyotiṣa) берет свое название от слова jyotis «свет, светило» и представляет собой дисциплину о движении небесных тел и обусловленных им временных периодах. В центре внимания находятся ключевые номинации и термины корпуса Jyotiṣa: названия разделов Ганита, Хора и Самхита, термины апаурушея и паурушея, а также фрагменты стихотворных трактатов. Санскритский материал приводится в академической транслитерации IAST и сопровождается русским переводом и краткими пояснениями. С точки зрения содержания трактаты распределялись по трем разделам: Ганита описывает вычислительную и астрономическую проблематику, Хора — гороскопическую интерпретацию, Самхита — природные и общественные предзнаменования. Такой способ представления материала позволяет рассматривать Джйотиша-ведангу не только как источник по истории индийской астрономии, но и как корпус текстов с устойчивой лексико-семантической и терминологической организацией.

В статье впервые дается анализ тем и образов, связанных со Второй мировой войной, в публицистике и художественном творчестве Анго Сакагути (1906–1955). Для рассмотрения выбраны программные эссе «Личный взгляд на японскую культуру» (1942) и «Об упадке» (1946), в которых Сакагути выражает свой взгляд на японскую культуру и природу человека, отталкиваясь от идеологических установок военного времени и личного переживания опыта войны. Из художественной прозы Сакагути материалом для исследования послужили новеллы «Идиотка» (1946) и «Господин Солнце-Луна» (1949): первая описывает бомбардировки Токио с перспективы рядового японца, вторая — потерянность после поражения в условиях послевоенного кризиса общества. Анализ текстов показал, что Сакагути предпочитал осмыслять опыт Второй мировой войны через призму буддизма, рассматривая разрушения и поражение как частный пример слабости человеческой природы. Выход из сложившейся ситуации он представляет как парадоксальное возрождение через переживание трагического или трансгрессивного опыта.

Статья посвящена исследованию культурных связей между легендами и природными и рукотворными памятниками. Автор рассматривает памятники в народных легендах как элементы культурного символа, раскрывающие свою значимость в аспекте культурологии. Материалом исследования стали несколько ключевых легенд о памятниках, включенных в «Сборник китайских фольклорных сказаний». На основе анализа выделены два типа легенд: легенды, объясняющие происхождение памятников, и легенды, объясняющие их характеристики. Внутри первой группы рассмотрены сюжеты, связанные с историческими личностями, даосскими представлениями о бессмертии, духом традиционной культуры и фольклорно-литературными мотивами. Делается вывод, что связь между местными памятниками и легендами представляет собой процесс символизации памятников: легенды наделяют природные и рукотворные объекты именами, духовным содержанием и памятью, превращая их из физических объектов в культурные символы, несущие коллективную память, ценностные установки и духовные верования. Отмечается, что в российских электронных научных базах отсутствуют специальные исследования, непосредственно посвященные легендам о памятниках, поэтому культурологический анализ данного материала обладает научным потенциалом.

Совместная победа объединенных советско-монгольских войск в битве на Халхин-Голе в 1939 г. заложила историческую и морально-идеологическую основу, которая в постсоциалистический период стала важным ресурсом российско-монгольских отношений. В статье анализируются механизмы конструирования исторической памяти о событиях на Халхин-Голе и факторы, обусловившие превращение этой победы в значимый символический ресурс двустороннего взаимодействия. Автор рассматривает исторический контекст конфликта, дискуссию о его терминологическом определении, геополитические последствия победы, а также место Халхин-Гола в монгольском и российском коммеморативном нарративе. Особое внимание уделено постсоциалистическому периоду: юбилейным мероприятиям, визитам на высшем уровне, реставрации и установке памятников, молодежным экспедициям, выставкам, научным конференциям и публикациям. Делается вывод, что память о Халхин-Голе выполняет стабилизирующую функцию: она поддерживает образ «боевого братства», задает ритм межгосударственным контактам и позволяет легитимировать стратегическое партнерство через обращение к общему победному прошлому.