Статьи

Ключевым видом сухопутного транспорта во Второй мировой войне были железные дороги, в том числе в афро-азиатском мире — от фронтов Северной Африки в 1940–1943 гг. до театра военных действий в Маньчжурии в 1945 г. Эксплуатация уже построенных к тому времени железнодорожных систем вносила весомый вклад в успехи противоборствующих держав, а дальнейшее развитие этих систем позволяло рассматривать их как мощные геополитические лучи — векторы военного и политического воздействия на пространство. Опыт рельсовых коммуникаций в логистике Второй мировой войны преподал несколько уроков, которые позднее были учтены в ряде потенциальных и реальных вооруженных конфликтов в Азии и Африке. Во-первых, больше шансов на победу имеет та держава, которая располагает более развитой железнодорожной сетью как транспортной инфраструктурой двойного назначения. Во-вторых, война акцентировала необходимость целенаправленно нарушать работу железных дорог противника. В-третьих, при недостаточном развитии железных дорог совершенствование океанских коммуникаций («морской силы» по А. Мэхэну) позволяет значительно снизить их эффективность в собственной, сухопутной стихии, а конкретнее — в евразийской прибрежной дуге (Римленде по Н. Спикмэну). Британские и американские стратеги усвоили этот урок в контексте начавшейся вскоре Холодной войны. В-четвертых, опыт железных дорог Азии и Африки времен Второй мировой войны бесценен при просчитывании рисков будущих конфликтов. Так, использование Тайско-Бирманской магистрали как инструмента морской державы против сухопутной позволяет трактовать проложенную в начале XXI в. железную дорогу Баку — Тбилиси — Карс как геополитический луч, усиливающий транспортный обход России и обладающий антироссийским потенциалом.

В статье последовательно рассматривается история развития административно-территориального деления Японии от периода его формирования в VII–VIII вв. до современности. Выделены наиболее важные этапы и сформулированы их основные характеристики. Особое внимание уделяется эволюции соотношения территориального и административного деления, преемственности терминологии и изменению функций административных единиц от системы Рицурё: до современной префектуральной и муниципальной организации. В заключительной части представлены планы японского кабинета министров по формированию «системы региональных округов».

На материалах выпусков газеты «Правда Востока» за 1935– 1936 гг. выявляются основные формы пассивного сопротивления со стороны крестьянства: массовые прогулы, нарушения режима водопользования, прежде всего кража колхозной воды, и противодействие техническим нововведениям, в частности механизации. В материалах периодической печати не обнаруживается сколько-нибудь определенной грани между осознанным, хотя и пассивным сопротивлением, с одной стороны, и обычной недисциплинированностью, не предполагающей целенаправленного выступления против советской власти, — с другой. Автор объясняет это фундаментальными особенностями общественного строя СССР: отрицая традиционные, принудительные формы господства как главный источник легитимности, советская власть стремилась основывать свою легитимность на постановке и решении как можно более масштабных созидательных задач. Поэтому серьезным проступком рассматривались не только деяния, содержащие злой умысел, но и недостаточный энтузиазм в осуществлении хозяйственных преобразований, прежде всего механизации: стремясь сначала разрешить проблему, советская печать и другие органы власти меняли подход, переходя к значительным санкциям — выговорам, снятию с постов и др., если явления, рассматривавшиеся как недостатки, приобретали устойчивый характер. Кроме того, в статье обосновывается источниковедческая релевантность газеты «Правда Востока», хотя в новейшей историографии она остается недостаточно изученной. Советская периодическая печать 1930-х гг. не являлась простым транслятором государственной точки зрения, но выполняла активную роль общественного контролера, вскрывала неприглядные стороны советской действительности во всем их многообразии, поскольку рассматривала данные проблемы как временные и разрешимые.

В документах лютеранских миссионеров, работавших с начала XVIII в. на территории Тамилнаду (город Транкебар, в 250 км от Мадраса), сохранилось множество сведений о жизни региона. В рассказах о тамильском обществе наряду с брахманами часто присутствуют некие пандары, или пантары. В исследовательской литературе их статус определяется по-разному: то их называют жрецами для низших каст, то неарийскими жрецами, говорят об их противостоянии с брахманами. Анализ материалов источников дает возможность систематизировать имеющиеся сведения. Очевидно, что пандары — люди, связанные с культом. Они не тождественны брахманам и не включаются в их число, но в то же время никогда им не противопоставляются. В некоторых ситуациях брахманы и пандары могут заменять друг друга. Тексты показывают: пандары в большей степени связаны с неарийскими культами. Их статус требует меньшего, чем у брахманов, количества ограничений и позволяет им совершать обряды, недопустимые для брахманов. Пандары одновременно могут быть паломниками и нищенствующими аскетами. Они могут иметь «независимый статус», а могут быть храмовыми служащими; могут выступать поодиночке, а могут состоять в разных сообществах. Скорее всего, слово «пандар» — собирательный термин. В отличие от статуса брахманов, статус пандара не наследуется. Вероятно, термин «пандар» не является кастовым наименованием. Анализ социальной структуры Тамилнаду и материала источников позволяет видеть в пандарах служителей культа с максимально широкой аудиторией.

Статья посвящена анализу представлений британской колониальной администрации о системе безопасности на северо-восточных рубежах Индии в годы Второй мировой войны. В ней рассматриваются стратегические проекты, разработанные британскими чиновниками в начале 1940-х годов в условиях японского наступления в Бирме и переосмысления будущего устройства региона. Особое внимание уделяется концепции «двух колец буферов», предложенной министром иностранных дел правительства Индии Олафом Кэроу, согласно которой оборона Индии на Северо-Востоке должна была строиться на сочетании внешнего пояса буферных государств (прежде всего Тибета и Бирмы) и внутреннего оборонительного пояса из племенных районов Северо-восточного фронтира Индии. Показано, что в британском стратегическом планировании этого периода Северо-Восток приобретал всё большее значение в контексте возможных угроз безопасности Индии извне, главной из которых виделась китайская угроза. Вместе с тем политические процессы середины 1940-х годов и подготовка к предоставлению независимости Индии не позволили реализовать проекты реорганизации северо-восточного пограничья, многие из которых так и остались на уровне стратегических планов.

В статье рассматривается роль Объединенных Арабских Эмиратов (ОАЭ) в постконфликтном восстановлении Ирака в 2018–2024 гг. Анализируются ключевые политические, гуманитарные и экономические аспекты взаимодействия двух стран, включая развитие энергетического сотрудничества, инвестиционные проекты в сфере инфраструктуры и программы реконструкции при поддержке ЮНЕСКО. Особое внимание уделяется транспортно-логистической инициативе «Путь развития», связывающей южные регионы Ирака со средиземноморским побережьем Турции и способной стать стимулом для укрепления иракской экономики. Показаны внешнеполитические расхождения и точки сближения между ОАЭ и Ираком, в частности по вопросам нормализации отношений с Израилем и региональной безопасности на фоне арабо-израильского конфликта. Актуальность изучения данной проблематики обусловлена поиском путей восстановления постконфликтных государств и возросшей ролью региональных акторов в этом процессе. В работе проводится анализ доктринальных установок внешней политики двух государств и вводятся в научный оборот арабоязычные источники на русском языке.

Статья продолжает исследование политической биографии Носака Сандзо, одного из наиболее заметных руководителей Коммунистической партии Японии XX в. На основе документов советских партийных и внешнеполитических архивов, материалов американских оккупационных органов, данных ЦРУ и публикаций японской партийной печати рассматриваются возвращение Носака в Японию после войны, его контакты с американской и советской сторонами, роль в формировании линии «мирной революции», последующее подчинение КПЯ советским и китайским директивам, а также обстоятельства позднего партийного осуждения Носака в 1992 г. Особое внимание уделяется соотношению личной стратегии Носака, внутрипартийных конфликтов, внешнего влияния Москвы и Пекина и логики холодной войны. Автор показывает, что фигура Носака не сводится ни к образу «лица партии», ни к поздней партийной версии о «предательстве»: он выступал одновременно как коммунистический теоретик, посредник между КПЯ и внешними центрами коммунистического движения, осторожный политик, склонный к компромиссу, и участник системы, зависимой от зарубежной поддержки. На материале дела Носака анализируется, как партийные организации конструируют и пересматривают собственное прошлое, а также каким образом политическая оценка одного и того же действия может радикально меняться в зависимости от исторического контекста.

Статья посвящена образу колдуна-леака в культуре острова Бали и прослеживает динамику его репрезентации в фольклоре, традиционной литературе, кинематографе и современном интернет-лоре. Исследование опирается на междисциплинарный подход, объединяющий фольклористику, литературоведение и культурную антропологию. В центре анализа — этнографические данные о поверьях в леаков, фольклорно-перформативный цикл «Чалон Аранг», поэма «И Гэдэ Басур», а также художественный фильм «Мистика на Бали» 1981 г. Как персонаж народных верований леак выступает персонификацией скрытой угрозы внутри общины и механизмом объяснения несчастий, тогда как в литературной традиции его образ интегрируется в индуистскую космологию и систему сакрального знания, включающую грамотность и владение мантрами. Кинематографическая интерпретация, ориентированная на массового зрителя, усиливает элементы монструозности и экзотизации «азиатского чудовища», одновременно вводя новые мотивы, отсутствующие в ранней традиции. Особое внимание уделяется феномену «обратной инволюции», при котором кинообраз возвращается в устную среду и начинает восприниматься как часть аутентичного фольклора. Устойчивость верований в леаков обеспечивается способностью образа адаптироваться к различным медиальным формам и социальным контекстам. Балийский материал демонстрирует, что массовая культура не только отражает традицию, но и активно участвует в ее производстве и переосмыслении.

В статье рассматривается творчество в жанре рассказа малоизвестной в России, но широко известной в Китае писательницы Сяо Хун (萧红). Обозревая публикации о творчестве Сяо Хун, авторы указывают, что большинство откликов касается главным образом содержания ее произведений, тогда как формальная сторона прозы Сяо Хун остается менее изученной. Обратившись к анализу стилевого своеобразия писательницы, авторы прослеживают поэтическую эволюцию ее художественного языка и уточняют критерии периодизации: степень внешней конфликтности сюжета, характер социальной проблематики, тип образности и способ передачи психологического состояния персонажа. Ранние рассказы 1933 г. рассматриваются как социально ориентированная реалистическая проза с натуралистической детализацией и повышенной экспрессивностью. Произведения второй половины 1930-х годов характеризуются ослаблением прямого обличительного пафоса, усилением подтекста и психологической объективности. В рассказах 1940–1941 гг. на первый план выходят импрессионистическая образность и лирическая организация повествования. Авторы показывают, что поздние произведения Сяо Хун, если применительно к писательнице, прожившей лишь тридцать лет, можно говорить о раннем и позднем периодах, отличаются более сложной художественной структурой. Некоторые рассказы Сяо Хун авторы статьи впервые перевели на русский язык.

Концепт «ки» (気), обозначающий энергию, воздух, дыхание, пневму, дух и многое другое, является одной из основополагающих и наиболее специфических категорий китайской и в более широком плане дальневосточной философской мысли. В Японии усвоение данного понятия началось вместе с проникновением китайской религиозно-философской мысли. В статье проанализированы значения лексемы «ки» / 気, входящей в отдельные понятия и идиомы японского языка. Устойчивые выражения разделены на шесть групп в зависимости от передаваемого ими значения. Обнаружено большое число идиом, отвечающих за чувства и эмоции человека, а также за восприятие окружающей действительности. Рассмотрено усиление роли концепта «ки» в области военного дела и боевых искусств. На материале трактата Иссай Тёдзан «Рассуждения тэнгу об искусстве [меча]» 1729 г. показано, что от состояния энергии и наполненности «ки» напрямую зависят изменения, происходящие не только с телом человека, но и с его сердцем, сознанием, душой и, следовательно, психоэмоциональным состоянием. Сделан вывод о том, что идея существования изначальной энергии, пронизывающей и формирующей окружающий человека мир, обнаруживается в разных слоях лексики. Идиомы как наиболее устойчивая часть языка и культуры наглядно показывают сохранение исходных значений китайского понятия «ци», которое японская традиция заимствовала и адаптировала. Материалом для интерпретации и репрезентации концепта «ки» выступают прежде всего фразеологизмы, устойчивые выражения и отдельные лексические единицы, которые через вербализацию базовых понятий национальной традиции отражают картину мира представителей японской культуры.

Предлагается новое толкование отрывка из главы «Муши» («Клятва на поле Му») раздела «Чжоушу» («Чжоуские писания») древнекитайской «Шаншу» («Чтимой книги»), или «Шуцзин» («Канон писаний»). В отрывке представлена речь чжоуского У-вана перед решающей битвой с армией Шан. У-ван призывает чжоуское войско продвигаться на несколько шагов и останавливаться, наносить несколько ударов и останавливаться. В прямом изложении данный отрывок логически противоречив. Со ссылкой на Лю Циюя приводятся традиционные комментаторские трактовки этого отрывка, объясняющие медлительность У-вана желанием организовать ритмичное наступление или его добродетелью и заботой избежать многочисленных жертв. Лю Циюй предлагает читать этот отрывок как изложение боевого танца, который чжоуские воины по призыву У-вана исполняли непосредственно перед битвой. Автор, основываясь на сведениях «Чжоули» и других источников, поддерживает традиционное объяснение как описание ритмичного движения войск и выдвигает предположение о фигуральном характере отрывка, объясняя это стилистическими особенностями текста и заявляя об аналогии в описании действий чжоуских войск с процессом написания иероглифа у (воинственность). «Шаг» (бу) соотносится с элементом чжи (стопа, останавливаться) в составе иероглифа у. «Удар» (фа) соотносится с элементом гэ (клевец) в том же иероглифе. Число «шагов» и «ударов» соотносится с числом семи черт в иероглифе у в древнем его написании почерком чжуань (печать). Данное предположение обосновывается рассуждением правителя царства Чу Чжуанвана о составе иероглифа у и содержании понятия воинственность, состоящего из семи добродетелей, представленном в «Комментарии Цзо к “Чуньцю”» («Чуньцю Цзо чжуань»). Необходимость толкования рассмотренного отрывка с предположением о его «художественном» характере поддерживает мнение об относительно поздней записи текста главы «Муши» в период Восточного Чжоу.

Статья посвящена анализу армянских путевых записок XVII–XIX вв., отражающих маршруты, условия путешествий и торговые практики армянских купцов и духовных лиц в Индии. В основу исследования положены три ключевых источника: торговый журнал-дневник Ованеса Тер-Давтяна из Новой Джуги, «История Тахмаза Гули» Кючука Арутина и путевые записки священника Аветика Карбеци Цагикяна. Для каждого источника автором статьи составлена карта маршрутов. Журнал Тер-Давтяна представляет один из маршрутов армян в Индию в XVII в.: из Шираза через Бандар-Аббас в Сурат, тогда как более поздняя делегация Эчмиадзина, следовавшая в первой половине XIX в., направлялась из Шираза в порт Бушер, а затем в Бомбей. Карбеци подробно описывает города и деревни, особенности местности, климатические условия, опасности пути и бытовые трудности, включая нехватку воды, ядовитых насекомых и разбойников, в том числе проводников, которые в итоге ограбили путешественников. В заметках Кючука Арутина отражены реалии военных походов: трудные переходы через леса и пустыни, изнуряющая жара, иссушающая воду за минуты. Отдельный раздел статьи рассматривает систему почтовой связи армянской торговой диаспоры. Документально подтверждается существование как морских, так и сухопутных маршрутов доставки корреспонденции между Новой Джугой, Бенгалией, Мадрасом, Суратом и другими торговыми центрами. Исследование демонстрирует значимость армянских источников для изучения истории трансрегиональной торговли и подчеркивает роль армянских путешественников как посредников между Востоком и Западом.

Корейская война является многоплановым конфликтом, в котором интересы корейских государств оказались сложным образом переплетены с интересами крупнейших держав того времени — СССР, США и КНР. Вовлеченность данных держав в войну в той или иной форме стала фактором ослабления роли КНДР и Республики Корея как в ходе войны, так и при формировании режима перемирия после ее окончания. С этой точки зрения дипломатия и пропаганда СССР, КНР и США имели большее значение для хода конфликта, чем дипломатия и пропаганда КНДР и Республики Корея. В статье анализируется взаимосвязь дипломатии и пропаганды в первые месяцы Корейской войны на примере СССР и КНР (июнь–июль 1950 г.). Автор рассматривает дипломатические меры, предпринятые Советским Союзом и Китаем в начале войны, и то, какими пропагандистскими кампаниями они сопровождались. Дипломатические усилия СССР и КНР были направлены на обоснование оборонительного характера военных действий КНДР в разразившейся на Корейском полуострове войне, при этом официально оба государства придерживались политики невмешательства во внутренние дела. Одновременно с этим в советской и китайской прессе публиковались статьи, свидетельствующие о подготовке южнокорейского правительства к агрессивной войне при помощи США, а в самих странах развернулись массовые кампании в поддержку КНДР, «противостоящей американскому империализму и клике Ли Сынмана».

В статье рассматривается влияние Второй мировой войны и первых послевоенных лет на деятельность российских духовных миссий Русской Православной Церкви в странах Дальнего Востока — Китае, Японии и Корее. Показано, что к середине XX в. эти миссии уже обладали длительной историей и выполняли не только собственно религиозные, но и культурно-переводческие, дипломатические и коммуникативные функции. В условиях войны, оккупационных режимов, смены политических властей и нараставшего противостояния СССР и США на первый план вышли вопросы поддержки русских соотечественников, юрисдикционной принадлежности церковных структур и имущественных прав миссий. На китайском материале анализируются послевоенная репатриация, формирование Восточно-Азиатского экзархата Московской Патриархии и конфликт вокруг миссионерского имущества. На японском материале рассматривается смена церковного управления, давление японского законодательства военного времени и последующее вмешательство американской оккупационной администрации. На корейском материале показаны последствия разделения полуострова, конфликта между сторонниками разных церковных юрисдикций и борьбы за имущество миссии. Делается вывод о том, что послевоенная судьба миссий определялась сочетанием геополитических итогов войны, антирелигиозной политики советского государства, местных национальных интересов и стремления православных общин к самостоятельности.

Настоящая работа представляет собой разбор сведений о Сасанидах и арабах в XIV стихотворении Публилия Оптатиана Порфирия — панегирике Константину Великому, созданном в середине 20-х гг. IV в. Учет исторического контекста позволяет истолковать эти сведения и объяснить используемые Оптатианом художественные образы. Слова о «парфянине, отложившем стрелы» относятся к окончанию войны 324–325 гг. с сасанидским царем Шапуром II. С тем же событием связаны и слова о «мидийце, мчащемся на состязание в приязни». Под «состязанием в приязни» понимается взаимная посылка даров между римским императором и сасанидским царем, выглядевшая как своего рода соревнование в том, кто из двух монархов лучше окажет почести другому. Поэтому слова поэта указывают на то, что сасанидский царь начал переговоры и прислал посольство с дарами. Фраза о том, что персы готовы признать над собой верховную власть Константина Великого и уступить ему и царскую власть, и свои владения, пока не поддается однозначному толкованию. Оптатиан мог иметь в виду бежавшего к римлянам сасанидского царевича Хормузда, ставшего полководцем на римской службе, либо воспроизвести ходившие тогда представления о том, что после войны 324–325 гг. Шапур стал данником Рима. Наконец, упоминание об арабах следует связывать со стремлением правителей Рима привлечь на свою сторону арабские племена приграничных и, в частности, приевфратских областей и использовать их в борьбе против Сасанидов.