Статьи

Эпосы тюркских народов имеют древнюю историю. Все тюркские дастаны, в том числе и самые первейшие (ранние), повествуют о народной борьбе за восстановление справедливости, за родину, за любовь и религию. У народа, сочиняющего эпос, была вера в справедливость, что можно заметить в победоносной концовке во всех произведениях. И естественно герой, который являлся победителем в народном эпосе, представлялся в образе сильного, отважного и непоколебимого. За свою несокрушимость герой тюркских эпосов всегда нуждался в сверхъестественных силах. Создатели для повышения интереса необычности, несокрушимости и отважности героя тюркских эпосов добавляют необычные сведения о его появлении на свет. И по этой причине в тюркских дастанах широко распространен мотив чудесного рождения. Начиная со дня создания первых турецких эпосов, можно сказать, что во всех дастанах герой появляется на свет чудесным образом. Но с течением времени меняется форма подобного рождения. Например, при сравнении чудесного рождения героев ранних дастанов Ары Каана и Огуз Кагана с рождением героев поздних дастанов существуют некоторые различия. Если в ранних дастанах мы наблюдаем волшебное зарождение героя в утробе матери от лучика света, капельки воды, одного вдоха, деревца, черепного порошка, то в относительно поздних – герои рождены от снизошедших с небес Богов, полубогов. Можно еще наблюдать и необычное появление на свет девушек-возлюбленных героев. В Средние века во время значительного влияния суфизма на эпос наблюдается мотив чудесного рождения героя от обычного землянина. Хотя проблема поэтического героя, его типология в фольклоре неоднократно являлась объектом исследований, чудесное рождение героя и его формы не выделялись в самостоятельный предмет изучения. В данной статье впервые попытались определить формы чудесного рождения героя, а также дать варианты такого процесса. В данном исследовании проанализирован мотив чудесного рождения как героев героических тюркских дастанов «Ары Каан», «Огуз Каган», «Алдай Буучу», «Орузмек», «Манас», «Алпамыш», «Деде Коркуд», «Кёроглы», «Тулум Ходжа», так и любовных эпосов «Асли и Керем», «Гул Масум», «Лейли и Меджнун», «Латиф Шах», «Гурбани» и определены его формы.

Статья посвящена анализу эпистолярного романа тайского короля Вачиравуда – монарха-сочинителя, который стоял у истоков становления современной национальной литературы Сиама / Таиланда. Автор соотносит частную жизнь главного героя с актуальными политическими и социальными изменениями. Проводимые в стране реформы Вачиравуд считал главным делом жизни. В своем романе он показывает, как перипетии – порой комичные, порой драматичные – которые происходили в тайском обществе начала XX в., влияли на жизнь отдельно взятой личности. Основная проблема романа – это несовместимость культурных кодов Запада и Востока, Сиама в частности. Именно в этом – причина драмы героя произведения. Единственный способ решения проблемы и достижения гармоничного существования человека в эпоху перемен автор видит в диалоге культур и в синтезе нового европейского и традиционного тайского внутри мировоззрения отдельной личности.

В статье рассматриваются особенности изображения подвижника и царя в литературной санскритской джатаке. На материале двух «Гирлянд джатак» Арья Шуры и Харибхатты (III–IV и IV–V вв. н.э. соответственно) показана неоднозначность образа царя, который может быть как праведным, так и совершающим дурные поступки. Архаический образ подвижника претерпевает в гирляндах джатак некие трансформации. Как и царь, подвижник может изображаться и как воплощение буддийского идеала нестяжательства, сдержанности и отказа от жизни в мирý, и как антагонист героя, носитель отрицательных качеств. Прослежена связь между архаическим образом подвижника-подателя даров и синтетическим образом пратьекабудды, который функционально замещает брахманического лесного подвижника, подателя даров. Показано, что оценка персонажа зависит не от его статуса, а от того, в каких отношениях он находится с бодхисаттвой. Идеализированные изображения царя и подвижника выступают как разновидности одного и того же идеального образа бодхисаттвы. Буддийские авторы приспосабливают для своих целей традиционные образы царя и подвижника, акцентируя в них лишь те мотивы и связанные с ними сюжетные ходы, которые соответствуют их идеологии и творческому замыслу.

В статье рассматриваются особенности синтаксических функций деноминативных глаголов 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘саранча’ / ‘страдать от саранчи’, ⯛ – yì (*wek) – ‘эпидемия’ / ‘страдать от эпидемии’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘гром’ (как стихийное бедствие) / ‘греметь’. Исследование также предлагает первичную классификацию ситуаций, в которых возникает необходимость образования деноминативного глагола. Вышеуказанные лексемы анализируются на базе корпуса текстов древнекитайского периода с XI в. до н.э. по V в. н.э. Имена 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘саранча’, ⯛ – yì (*wek) – ‘эпидемия’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘гром’ (как стихийное бедствие) в позиции предиката не частотны, процент встречаемости не превышает 20%. Впервые появляются в ранних текстах доханьской эпохи, все три анализируемых имени в позиции предиката впервые фигурируют в текстах эпохи Чжаньго (V в. до н.э.). И если говорить о 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘саранча’ / ‘страдать от саранчи’, ⯛ – yì (*wek) – ‘эпидемия’ / ‘страдать от эпидемии’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘гром’ (как стихийное бедствие) / ‘греметь’ как о глаголах непосредственно, то как о непереходных глаголах. Выдвигается идея о вероятном морфологическом процессе (так называемой скрытой морфологии, фонетико-грамматическое чередование в пределах одного слова, не отражающееся на письме), задействованном в образовании деноминативных глаголов, как например реконструированный деноминативный суффикс -s (䚃 – dǎo (*lhu̅́) в значении ‘путь’, но dào (*lhu̅ʔ-s) в значении ‘вести, указывать’). Тем не менее ввиду недостатка достоверной сохранившейся информации данная теория также нуждается в дальнейшем исследовании. Фактически деноминативы 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘страдать от саранчи’, ⯛ – yì (*wek) – ‘страдать от эпидемии’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘греметь’ образуются немаркированно ни фонетически, ни морфологически, являются непереходными одновалентными глаголами, также обладают схожей семантикой.

Данная статья посвящена проблемам становления и развития противопоставления «мужское – женское» на всем протяжении эволюции культуры и языков древних и современных индоариев. Для древнего периода индийской культуры, репрезентируемой стадиями ведизма и последовавшего за ней брахманизма, наиболее важными функционально специализированными разновидностями единого древнеиндийского языка являлись ведийский и ранний санскрит, представленные, соответственно, в Ведах, прежде всего в Ригведе, и в текстах Брахман, прозаических комментариев к Ведам. В рамках этих двух групп текстов, теснейшим образом сопряженных с ритуалом, была выработана универсальная концепция mithuná как системы заполняющих мироздание парных объектов, связанных гендерно-асимметричной оппозицией «мужское – женское»; при этом первый из членов указанного противопоставления неизменно выступал как доминантный по отношению ко второму, рецессивному. Лингвистическим полем действия этой системы, отражавшей сексуальные связи между разнополыми людьми или антропоморфными существами (прежде всего богами), изначально выступали прежде всего имена одушевленные, но позднее, в эпоху Брахман, система путем метафоризации распространилась и на значительное количество неодушевленных имен, охватив такие сферы, как слоговое строение соответствующих лексем, типовые признаки классов слов, характерные для словоформ грамматические категории, соотношения терминов с различными функциональными стилями и многое другое – конкретные примеры подобных соотношений подробно анализируются в статье. Методологически данная работа основана на комбинации филологического метода со стандартными механизмами исследования семантики мертвого языка и с элементами структурного подхода. В статье также демонстрируется, что для современных носителей новоиндийских языков любые задаваемые древними mithuná ритуально-культурные импликации давно утратили значимость, но при этом центральное противопоставление «мужское – женское» и дополняющие его оппозиции «больший – меньший» и «чет – нечет», как и соотносимые с ними соответствующие формальные средства, сохранились в рудиментарном виде и в новом индоарийском.

В статье рассматриваются проблемы грамматикализации противопоставления неаккузативность – неэргативность в языке хинди. Основной диагностической конструкцией, служащей для различения неаккузативных и неэргативных глаголов в хинди, является модальный пассив. Выделяется три семо-синтаксических класса глаголов, в которых различным образом манифестируется оппозиция «неаккузативность/неэргативность». К первому классу принадлежат прототипически неаккузативные глаголы с валентностью на инволитивный (одушевленный или неодушевленный) субъект: girnā ‘падать’. Глаголы этого класса с валентностью на одушевленный субъект в специальных контекстах и при метафоризации могут приобретать волитивное значение: marnā ‘умереть от ковида’ → ‘умереть за Родину’. Второй класс составляют прототипически неэргативные глаголы с агентивной валентностью. Большинство из них может иметь валентность также и на неодушевленный объект, приобретая при этом инволитивное значение: uṭhnā ‘подниматься (о человеке, облаках, дыме)’. 3-й класс образуют глаголы с валентностью как на волитивный (одушевленный), так и на инволитивный (либо одушевленный, либо неодушевленный) субъекты: milnā 1) ‘встречать(ся) по договоренности’, 2) ‘встречать(ся) случайно’, 3) ‘доставаться (о деньгах)’. Трансформация пассивизации возможна для глаголов всех классов только в случае их волитивной семантики. Еще одним диагностическим средством, потенциально служащим для различения неэргативных и неаккузативных глаголов, является каузативная конструкция: только каузативы, производные от неаккузативных основ, могут иметь валентность на инволитивного каузатора. Рассматриваются также глагольные сочетания, образованные соединением основного смыслового и легкого глаголов. На основе анализа принципов сочетаемости неаккузативных и неэргативных глаголов в подобных компаундах делается вывод о том, что волитивная или инволитивная семантика глагольного сочетания детерминируется основным смысловым, но не легким глаголом.

120-летию со дня рождения выдающегося ученого Александра Андреевича Губера посвящена данная статья. Это дань памяти его жизни и деятельности, связанной с МГУ, с ИВЯ при МГУ, где он впервые преподавал учебные курсы по истории Индонезии и приложил огромные усилия для основания новой кафедры истории стран ДВ и ЮВА, заведующим которой оставался до конца дней.

В статье рассматривается вопрос о роли военнопленных европейцев, интернированных в концлагерях Туркестана в годы Первой мировой войны, в событиях Гражданской войны на территории Средней Азии. Рассматриваемая в статье проблема еще не была освещена в историографии. В качестве источников были использованы как материалы советских документов, так и мемуары участников тех событий на английском, французском и немецком языках. Проблема о месте военнопленных в новейшей истории Средней Азии была рассмотрена как в контексте региональных событий гражданской войны, так и в международном контексте. Документальный материал исследования представлен источниками, опубликованными в сборниках, а также документами архива РГАСПИ. Основным типом источников в процессе написания статьи послужили мемуары иностранных военнопленных, а также очевидцев событий тех дней. В данном случае корпус нарративных источников позволил в процессе раскрытия проблемы значительно заполнить ряд пробелов, связанных с формальностью и информативной скупостью документальных источников.

Прошло более 40 лет со дня смерти известного общественно-политического деятеля Санджая Ганди (1946–1980) — младшего сына премьер-министра Индии Индиры Ганди (1917–1984), но споры вокруг его личности не утихают и сегодня. Имя Санджая носит ряд географических объектов и крупных сооружений общественного назначения; его неоднозначная фигура нередко становится объектом популистской риторики лидеров политических партий, предметом новостных сообщений, а также прообразом персонажей художественных произведений. Восхождение Санджая Ганди на политический Олимп было сложным процессом, начавшимся с усиления молодежного крыла партии Индийский национальный конгресс и выстраивания новой вертикали власти в противовес «старой элите» — приближенным Индиры Ганди. Временем претворения им в жизнь спорных социально-политических реформ стала вторая половина 1970-х годов, на которую пришелся 21 месяц «мрачного» чрезвычайного положения в стране (1975–1977). Результаты инициированных Санджаем мероприятий в рамках проведения программ по планированию семьи, борьбы с неграмотностью, наведения порядка за счет сноса трущоб и насильственного выдворения части населения из городов до сих пор вызывают жаркие споры в индийском обществе. Представители поколения, чья молодость пришлась на 1970-е годы, сегодня воспроизводят «свои» — публицистические и художественные — истории режима. В ряде версий ответственность за факты злоупотребления властью и допущенные вследствие этого правонарушения лежит исключительно на фигуре Санджая Ганди. В то же время «темного принца» эпохи чрезвычайного положения сравнивают с персонажем древнеиндийского эпоса «Махабхарата» — мудрым царским советником Санджаей, с великим могольским правителем Акбаром (1556–1605) и выдающимся сикхским правителем Ранджитом Сингхом (1799–1839). Для одних он — герой, а для других — антигерой. В статье прослежены этапы складывания культа Санджая Ганди, выявлены факторы, повлиявшие на его формирование, и показаны некоторые формы его проявления.

Хауз̱а ибн ‘Алӣ ал-Х̣анафӣ, вождь арабского племени банӯ Х̣анӣфа — заметная фигура в истории Аравии конца VI — начала VII в. В настоящей статье сделана попытка реконструировать его политическую биографию. Мы можем проследить ее примерно с конца VI в., когда Хауз̱а, вероятно, по договору с Лахмидами, оказывал покровительство сасанидским караванам, проходившим через Йемаму, где жили банӯ Х̣анӣфа. Важнейший поворот в жизни Хауз̱ы произошел после того, как один из таких караванов захватили и разграбили арабы из племени банӯ Тамӣм. Хауз̱а укрыл у себя караванщиков и воинов охраны, а затем доставил их в Ктесифон. Сасанидский царь Хосров II (591–628) пожаловал Хауз̱е корону и парчовую одежду. Вероятно, это следует интерпретировать как назначение Хауз̱ы одним из подчиненных Сасанидам местных царей. Впоследствии Хауз̱а действовал в интересах Сасанидов. Он принял участие в расправе над тамӣмитами в ал-Мушаккаре (конец VI или начало VII в.), а в дальнейшем снабжал Хосрова II сведениями о положении дел в Аравии и охранял сасанидские караваны. После свержения Хосрова II (февраль 628 г.) Хауз̱а начал сближение с Византией, однако оно было прервано его смертью в 629 или 630 г.

Статья посвящена тем подходам и принципам во внешней политике, которые были характерны для исламистских организаций Пакистана в конце ХХ в. (в части 2 данной статьи рассматривается период 1988–1999 гг.). Можно констатировать, что сотрудничество между исламистскими силами и пакистанским руководством во внутриполитической сфере привело к тому, что в своих представлениях о внешней политике пакистанские исламисты развивали наиболее злободневные для страны темы, не противореча при этом общей линии пакистанского правительства. Среди этих тем наиболее значимыми представляются противопоставление Пакистана Индии, а также призыв к общеисламской солидарности, оплотом которой виделся Пакистан. Указанные установки зачастую переплетались: наглядным примером служат отношение к афганскому конфликту, поддержка кашмирского сепаратизма и контакты с индийскими исламистами. Основным принципом, которому следовали (и во многом продолжают следовать) пакистанские исламисты в формулировании своих подходов к мировой политике, представляется определение внешнеполитических приоритетов, исходя из внутриполитических потребностей.

В статье рассматривается формульная структура современного японского фэнтези. Актуальность ее изучения обусловлена развитием японского фэнтези в 2010-е годы и стремительным ростом популярности веб-романов, вызвавших смену парадигмы в современной литературе. Особенностью этого периода стало появление романов реинкарнационного фэнтези, завоевавших художественный дискурс современного фэнтези. Количественный анализ лексики аннотаций романов, вышедших в свет в эти годы, с применением инструментов текст-майнинга предоставил возможность выделить основные структурные характеристики конвенциональной системы японского фэнтези. Основу исследования составили 390 романов, отобранных методом сплошной выборки по критериям соответствия японскому фэнтези и актуальности. Для достижения целей исследования был использован майнинговый алгоритм искусственного интеллекта по обработке BigData компании User Local, Inc. Особое внимание при обработке исследовательского материала было уделено частотным коллокациям аннотаций. С учетом контекста употребления в статье представлено 39 тематических групп коллокаций, объединенных в 15 категорий и выраженных в трех пластах. Сделан вывод о том, что количественный анализ лексики аннотаций японского фэнтези 2010–2020-х годов вкупе с контент-анализом и классификацией позволяет выделять тематические группы, указывающие на ключевые слова — концепты, отражающие модель формульной структуры японского фэнтези. Дискурсивные характеристики формульной структуры проявляются в содержащейся в коллокациях контекстуальной информации, указывающей на ту или иную целевую аудиторию. Тематические группы лексики аннотаций, с выделением в них трех пластов фреймов и сценариев, указывают на способность их к самовоспроизведению, т.е. к существованию единого фреймворка, определяющего стандарты и границы японского фэнтези, как самобытной литературной формулы.

В настоящей статье речь пойдет о стихотворных публикациях в журнале «Новая молодежь» в рамках рубрики «Поэзия», существовавшей с 1915 по 1923 г. «Новая молодежь» выступает как важнейший печатный орган в Китае первых десятилетий XX в. Именно на страницах журнала впервые были опубликованы наиболее значимые публицистические статьи и художественные произведения, сформировавшие облик новой культуры и литературы Китая после «движения 4-го мая». В данной статье объектом подробного исследования становятся стихотворения, впервые опубликованные именно в журнале «Новая молодежь». Содержательные и формальные особенности произведений рассматриваются не только в рамках политики журнала в целом, но и в контексте представлений того или иного автора рубрики о том, каким должен быть облик новой поэзии. Творческие эксперименты на страницах «Новой молодежи» привели и к появлению новых поэтических жанров (верлибр, стихотворения в прозе), и к стремительной эволюции тематики новой поэзии.